Долгое время счастье считалось уделом философов — слишком субъективным и неуловимым, чтобы его изучать всерьёз. Но во второй половине XX века за него взялись социологи, психологи и экономисты с опросами, панельными данными и даже МРТ.
Первым делом встал вопрос: а что вообще измерять? Американский психолог Эд Динер предложил понятие «субъективное благополучие» и разделил его на три части: удовлетворённость жизнью, позитивные эмоции и отсутствие негативных. Это гедонистический подход — счастье как ощущение «мне хорошо прямо сейчас». Психолог Кэрол Рифф с этим не согласилась: по её мнению, настоящее благополучие — это рост, автономия и глубокие отношения. Позже Мартин Селигман попробовал примирить оба взгляда и создал модель PERMA, включив в неё позитивные эмоции, вовлечённость, отношения, смысл и достижения.
А что же со счастьем в России?
Здесь всё сложнее. В советской науке счастье изучалось не как личное переживание, а как «социальное самочувствие», то есть ощущение своей включённости в общество и соответствия своему месту в нём. Исследователь Дмитрий Леонтьев из ВШЭ обращает внимание и на язык: русское «счастье» — это «со-частье», причастность к чему-то большему, а не индивидуальное happiness в английском смысле. Их этого филологического наблюдения следует методологическая проблема: западные шкалы измерения счастья попросту не работают в российском контексте без искажений. Отсюда и странный феномен: россияне стабильно оценивают своё счастье довольно высоко, но в международных рейтингах страна оказывается куда ниже. Дело не в том, что кто-то лукавит, а в том, что мы говорим о разных вещах.