Еще в 1992-м Никита Михалков задавал вопрос: «Вы отдаете себе отчет, что будет на Украине?» Тогда, в период экономического хаоса и эйфории от «интеграции в цивилизованный мир», его прогнозы воспринимались как необоснованный алармизм и чрезмерное сгущение красок...

Ключевой тезис Никиты Сергеевича: национализм редко возникает стихийно. По его мнению, на постсоветском пространстве применялась «целенаправленная работа с идентичностью». «Мы видим, как идет постоянная манипуляция с религиозным или национальным самосознанием. Это нужно потому, что подобное часто заканчивается кровью», – отметил он.

Он формулирует это как стратегический просчет со стороны Москвы. Вина многолетнего бездействия. Запад вкладывал миллиарды в переписывание учебников истории, гранты для подконтрольных НКО и идеологическую работу с молодежью.

Тетради Сороса – образец «мягкой силы». «Сорос прислал нам, нищей стране, тетрадки для школьников. На первой странице, на обложке: имя, фамилия, класс, школа. А на обратной – четыре американских президента. Ни таблицы умножения, ни гимна России нет».

Режиссер акцентирует внимание на систематичности: «Каждый день миллионы детей вынимают тетрадку и, случайно видя обратную сторону этой тетрадки, видят четырех американских президентов».

Это не было гуманитарной акцией или случайным импортом готовой американской канцелярии. Речь шла о целенаправленном замещении национальной символики и вытеснении базовой справочной информации образами чужого государства.

По его мнению, аналогичная технология применялась на Украине, только в гораздо более агрессивном масштабе: «За 20 лет родились два поколения, которые никогда не повернутся к России добрым взглядом».

Источник: https://ria.ru/20260523/mikhalkov-2094076317.html

Никита Михалков сформулировал тезис о глубинных причинах конфликта между Россией и Западом. Это не спор о ресурсах или границах – это столкновение мировоззрений.

Запад, по его версии, стремится к универсализации, к «среднему знаменателю» – простому, предсказуемому, управляемому миру. Россия же отстаивает право на культурную инаковость, на сложность и иррациональность.

Михалков привел цитату Генриха Гиммлера 1944 года: «Поддерживать и снова оживлять Православную церковь было бы неверным, так как она всегда являлась организацией национального сплочения».

По мнению режиссера, эта логика не ушла в прошлое. Цель – разрушение любой конфессии, если она подразумевает систему ценностей и национальную идентичность.

В мае 2022-го в Варшаве обсуждалась идея распада России на независимые республики, в июне того же года в Хельсинки прошла конференция «О деколонизации России», организованная комиссией при конгрессе США, а 22-24 июня в Праге предлагалось поделить территорию страны на 17 государств.

«Ну что, это случайно, что ли? Как вы считаете?» – ставит Михалков риторический вопрос.

Источник: https://ria.ru/20260523/mikhalkov-2094076317.html

Когда-то умение работать с компьютером было конкурентным преимуществом. Со временем это стало нормой. Сегодня то же самое происходит с искусственным интеллектом.

ИИ перестаёт быть отдельной технологией для узких специалистов. Он становится частью повседневной профессиональной среды.

По данным hh.ru, уже в 2025 году 60% работодателей охотнее берут кандидатов, умеющих работать с ИИ — не программистов и не датасайентистов, а людей, способных проверить вывод модели, осмыслить результат и принять решение там, где алгоритм даёт лишь вероятность.

Для образования это меняет ориентиры: фундаментальные знания, критическое мышление и понимание того, как работают алгоритмы, становятся не опцией, а основой подготовки по любому направлению.
Вопрос не в том, заменит ли технология человека, а в том, кто научится работать эффективнее вместе с ней.

Источник: НОП.РФ

Круглый стол «Россия в Большой Евразии: риски и перспективы» зафиксировал важную мысль: борьба за постсоветское пространство — это не остаточный эффект холодной войны. Это долгосрочная конфигурация, в которой пересекаются интересы России, Китая, Турции, ЕС и США.

Ключевой тезис спикеров: нельзя полагаться на инерцию прошлого. Русский язык, память о Великой Отечественной, культурные связи советского периода — это фундамент, но не стратегия. В конкуренции цивилизационных проектов выигрывает тот, кто предлагает образ будущего.

Сегодня Большая Евразия — поле соперничества социальных архитекторов. У каждого центра силы есть свой проект: институциональный, образовательный, медийный, цифровой. Если его не формирует Россия — формируют другие. И тогда региональная интеграция становится интеграцией не просто без нас, а вопреки нам.

Особый сигнал — технологический фактор. Через несколько лет источником исторической истины для молодёжи могут стать не учебники, а алгоритмы ИИ. Если Россия не присутствует в этих цифровых экосистемах — нарративы будут формироваться без нас.

Источник: Мир русской мысли

На лекции «Война за реальность: как информация стала главным оружием XXI века» Константин Гнидко — доктор технических наук, полковник запаса, представитель НТУ «Сириус» и НИЯУ МИФИ — рассмотрел феномен информационного противоборства в исторической и технологической перспективе.

Центральный тезис: информационные войны не являются изобретением цифровой эпохи. Механизмы управления восприятием (демонизация противника, формирование своего образа как носителей блага) прослеживаются в древних цивилизациях и восходят к эволюционным стратегиям выживания. Мимикрия и обман в живой природе старше любой человеческой коммуникации.

Интернет и искусственный интеллект не породили информационное противоборство — они радикально изменили его масштаб и скорость. Ключевые параметры: «заразность» сообщения, устойчивость аудитории и связность сети. Чем плотнее сеть, тем труднее локализовать информационный «вирус».

Следствием этой логики становится фрагментация глобального интернета: государства и крупные институциональные игроки закономерно стремятся снижать связность сетей, изолировать сегменты и переходить к управляемым информационным контурам, особенно в условиях кризиса.

Отдельного внимания заслуживает тезис о моделируемости массового поведения. Индивидуальная непредсказуемость агентов не исключает статистической предсказуемости групп: для управления общественными реакциями достаточно моделировать поведение сообществ, а не отдельных людей.

Источник: НОВАЯ ЭРА

Мы отдали поисковику память, навигатору маршрут, нейросети решение, ленте внимание. И где-то в этом процессе потеряли что-то важное: способность думать самостоятельно, удержать внимания, не отвлекаться на каждый пуш.

Книга — не ностальгия. Это инструмент сопротивления.

В мире, который дробится на всё более мелкие фрагменты, длинное чтение возвращает человеку то, что алгоритмы забирают: умение удерживать мысль, видеть связи, не рассыпаться. Клиповое мышление не приговор, но с ним нужно работать. И бумажная страница справляется с этим лучше многого другого.

Что читать? Мировую классику — она выдержала испытание временем не случайно. И книги аналитиков, которых читают и цитируют десятилетиями по всему миру. Хорошая аналитика учит думать системно. Это навык, который не устаревает.

Главный вопрос сегодня не в том, пользоваться ли технологиями. Вопрос в том, кто кем управляет: человек алгоритмом или алгоритм человеком. Единственная защита здесь — собственная система убеждений. Та самая, которую строишь в том числе через чтение.

Делимся ключевыми мыслями с лекции кандидата социологических наук, академического руководителя программы «Политология» НИУ ВШЭ Максима Богачёва.

Что такое гибридная война?

Это способ ведения войны, при котором основной упор делается не на классическое военное вторжение, а на альтернативные методы воздействия: кибератаки, экономический саботаж, пропаганду, дезинформацию и поддержку антиправительственных формирований. Нападающая сторона официально не вступает в боестолкновение — именно так выглядела Холодная война между СССР и США.

Сам термин закрепился после распада Югославии. Многое из того, что описывает исследователь Мэри Калдор на примере сербо-хорватских конфликтов, легко узнаётся в событиях 2014 года и после.

Ключевые признаки гибридной войны:
цели связаны с «политикой идентичности», а не с классическими геополитическими интересами
война ведётся против населения, а не против армии противника
опирается на децентрализованную экономику: внешнее финансирование, диаспоры, криминальные доходы

Чем это отличается от информационной войны?

Информационная война — более узкое и древнее понятие. Это воздействие на массовое сознание с целью изменить поведение людей и навязать им чужие интересы. Она может быть инструментом гибридной войны, но может существовать и самостоятельно.

Разграничивать эти понятия важно: не все негативные явления инспирированы внешними игроками. Путать их причины — значит неправильно подбирать инструменты противодействия.

Источник: НОВАЯ ЭРА

Продолжаем разбор темы гибридных войн тезисами Максима Богачёва — кандидата социологических наук, академического руководителя программы «Политология» НИУ ВШЭ и эксперта Института наследия и современного общества РГГУ.

Информационная война — это не просто манипуляция сознанием с помощью технологий. Её подлинная цель — стратегически сместить ценностную систему координат человека так, чтобы он начал иначе воспринимать окружающую реальность.

Тактика против стратегии
Психологические операции (PSYops) — лишь инструмент. Их эффективность полностью зависит от того, насколько «благодатна почва» — то есть насколько устойчива ценностная система общества. Там, где есть прочный ценностный фундамент, семена информационных атак не прорастают.

Именно поэтому анализировать информационные войны через призму конкретных схем обмана — недостаточно. Схемы меняются ежедневно. Важнее понимать глобальную стратегию оппонента.

Что такое ценности в этом контексте?
По Толкотту Парсонсу, разделяемые обществом ценности означают, что следование общему благу воспринимается как безусловно правильное — вне зависимости от личной выгоды. Ценности должны быть достаточно значимы, чтобы ради них люди были готовы на иррациональные с точки зрения личного интереса поступки. Именно государство несёт ответственность за трансляцию этого ценностного базиса обществу. Только тогда меры по защите суверенитета перестают восприниматься как ограничения прав и свобод.

Информационные войны выигрывает то общество, которое обладает устойчивой и принятой большинством системой ценностей — той, которую противник не способен разрушить изнутри. Работа с внутренней и внешней аудиторией, формирование единой ценностной платформы — не мягкая надстройка, а стратегический приоритет.

Источник: НОВАЯ ЭРА

Продажи антидепрессантов в России за первый квартал 2026 года выросли на 22%. Годом раньше рынок тоже прибавил почти четверть.

Две очевидные интерпретации одинаково неточны. Первая: «люди просто стали внимательнее к себе, ничего страшного». Вторая: «общество на грани». На самом деле происходит кое-что менее драматичное, но более тревожное: норма жизни для всё большего числа людей — это существование в режиме постоянной психической компенсации. Не лечение, а удержание себя на плаву.

40% продаж в деньгах приходится на Москву, Подмосковье и Петербург. Логика понятна: чем выше плотность, ритм и информационный шум, тем активнее люди фармакологически себя поддерживают.

Всё это вместе — не эпидемия депрессии. Это затяжное напряжение, которое никуда не уходит и постепенно меняет то, как люди живут: горизонт планирования сужается, эмоции экономятся, усталость становится фоном.

Кандидат социологических наук, академический руководитель программы «Политология» НИУ ВШЭ Максим Богачёв проводит принципиальное разграничение: гибридная война — это широкий арсенал (кибератаки, экономический саботаж, поддержка сепаратизма, дезинформация), а информационная война — лишь один из инструментов внутри него.

Информационная война — это не поток фейков, который нужно опровергать. Это война за систему ценностных координат. Задача противника не переубедить человека по конкретному вопросу, а сместить его внутреннюю точку отсчёта: изменить представления о добре и зле, о личном и общем, о свободе и ответственности. После этого человек сам воспроизводит нужную логику без всякого внешнего принуждения.

Отсюда ключевое следствие: психологические операции эффективны только там, где есть подходящая почва. А почва эта — размытый или отсутствующий ценностный базис общества. Там, где у общества есть ясное представление о себе и своём общем благе, даже изощрённые атаки не дают раскола. Там, где ценностного ядра нет, даже слабое воздействие даёт разрушительный результат.

Источник: МИР РУССКОЙ МЫСЛИ

На круглом столе «Единство народов России: актуальные вызовы и перспективы укрепления» кандидат философских наук, старший научный сотрудник ИНИОН РАН и философского факультета МГУ Юрий Пущаев обозначил ключевое противоречие нашего времени: Россия исторически знала две работающие модели народного единства — православие и коммунизм. Советский проект не выдержал испытания временем. Что остаётся?

По мысли эксперта, для русского народа альтернативы православию попросту нет. Но здесь кроется тонкая и опасная граница.

«Самое плохое, что можно сделать с православием — сделать его политически инструментальным».

Вера, превращённая в государственный инструмент, перестаёт быть верой — она становится идеологией. А идеологии, как показывает история, имеют свойство заканчиваться.

Пущаев признаёт: сегодня мы находимся в переходном состоянии. Роль мыслителей и учёных в этой ситуации — не выписывать рецепты, а точно ставить диагноз. И диагноз звучит тревожно: государство без укоренённой духовной основы напоминает тело без души. Вопрос, как наполнить это тело смыслом, не превратив живую традицию в идеологический декор, остаётся открытым.

На круглом столе «Единство народов России: актуальные вызовы и перспективы укрепления» заведующий кафедрой управления в сфере межэтнических и межконфессиональных отношений МГУ Александр Полунов поделился данными, которые заставляют задуматься.

С точки зрения социологии россияне — убеждённые консерваторы. Абсолютное большинство заявляет о приверженности традиционным ценностям и уверено, что эти ценности разделяют их родственники, друзья и знакомые. Люди понимают, что за ними стоит, и без труда перечисляют: семья, культурное наследие, традиции, патриотизм, вера в Бога. Уровень общероссийской гражданской идентичности тоже фиксируется как достаточно высокий.

Но за этими цифрами, как отмечает эксперт, скрывается «уже не столь благополучная» картина.

Выясняется, что в представлении большинства россиян страну связывают воедино прежде всего факторы, «имеющие отношение к административным, правовым, политическим моментам». То есть связь эта, как резюмирует эксперт, «в значительной степени внешняя и механическая».

Долгое время счастье считалось уделом философов — слишком субъективным и неуловимым, чтобы его изучать всерьёз. Но во второй половине XX века за него взялись социологи, психологи и экономисты с опросами, панельными данными и даже МРТ.

Первым делом встал вопрос: а что вообще измерять? Американский психолог Эд Динер предложил понятие «субъективное благополучие» и разделил его на три части: удовлетворённость жизнью, позитивные эмоции и отсутствие негативных. Это гедонистический подход — счастье как ощущение «мне хорошо прямо сейчас». Психолог Кэрол Рифф с этим не согласилась: по её мнению, настоящее благополучие — это рост, автономия и глубокие отношения. Позже Мартин Селигман попробовал примирить оба взгляда и создал модель PERMA, включив в неё позитивные эмоции, вовлечённость, отношения, смысл и достижения.

А что же со счастьем в России?

Здесь всё сложнее. В советской науке счастье изучалось не как личное переживание, а как «социальное самочувствие», то есть ощущение своей включённости в общество и соответствия своему месту в нём. Исследователь Дмитрий Леонтьев из ВШЭ обращает внимание и на язык: русское «счастье» — это «со-частье», причастность к чему-то большему, а не индивидуальное happiness в английском смысле. Их этого филологического наблюдения следует методологическая проблема: западные шкалы измерения счастья попросту не работают в российском контексте без искажений. Отсюда и странный феномен: россияне стабильно оценивают своё счастье довольно высоко, но в международных рейтингах страна оказывается куда ниже. Дело не в том, что кто-то лукавит, а в том, что мы говорим о разных вещах.

В 1900 году журнал Ladies Home Journal опубликовал список предсказаний на 2000-й год.

Среди них:
комаров и мух почти полностью уничтожат;
буквы C, X и Q станут ненужными;
люди станут выше в среднем на несколько сантиметров;
в дома будут централизованно подавать горячий и холодный воздух.

В 1950–1970-х годах советские футурологи и популяризаторы науки часто предполагали, что к началу XXI века:
рабочий день сократится до 2–4 часов;
большинство болезней удастся победить;
люди будут активно осваивать подземные и подводные города;
погоду научатся контролировать.

В 1863 году Жюль Верн написал роман «Париж в XX веке», который издатель отказался публиковать, посчитав его слишком фантастическим. Рукопись обнаружили только в 1989 году. В книге описывались небоскрёбы, скоростной транспорт, автомобили и технологии, напоминающие современные средства связи.

Будущее почти никогда не приходит оттуда, откуда его ждут. Скорее всего, то, что изменит наш мир, уже существует. Мы просто пока не понимаем, что именно смотрим на него.

Такую идею недавно высказал замначальника управления президента по вопросам мониторинга и анализа социальных процессов Алексей Семёнов: вложиться в научную фантастику, которая создаст «Большой русский образ» будущего.

Мрачная фантастика — не причина тревоги, а её симптом. Fallout появился не потому, что американские сценаристы любят постапокалипсис. Он вырос из страха ядерного оружия, холодной войны, кризиса доверия к государству и распада большого оптимистического мифа о прогрессе.

В 1984 году американский зритель получил «Терминатора» с ядерной катастрофой и машиной-убийцей. Через год советский смотрел «Гостью из будущего» — тёплую, человечную историю о дружбе и мире без бедности.

Но итог СССР мы знаем. Светлый образ сам по себе государство не спасает, если перестаёт совпадать с реальностью.

Поэтому «Большой русский образ» будущего нужен, но не в виде агитплаката, где все счастливы по распоряжению сверху. Он должен начинаться с живого человеческого опыта.

Если человек видит нормальную школу, доступную медицину, справедливую среду и уважение к труду, ему легче поверить в светлое будущее на экране. Если нет — даже самый дорогой сериал будет восприниматься как декорация.

Источник: МИР РУССКОЙ МЫСЛИ

Глава ВЦИОМ Валерий Фёдоров дал интервью о новом поколении. Выжимка тезисов, мимо которых трудно пройти:

ИИ становится персональным коконом. Как друг, психолог, советник и справочник он удобнее и комфортнее живых людей, и часть молодёжи всё глубже уходит в этот пузырь.

Культ кумиров умер. Таких незыблемых авторитетов, как, например, Виктор Цой, больше не появляется. Слава стала мимолётной, список кумиров меняется постоянно.

Дети стали более домашними. Страхи о потерянном цифровом поколении не оправдались — они дольше живут с родителями и позже «вылетают из гнезда».

Мы сами изменились. Меньше рожаем, больше вкладываем в детей, дольше опекаем. Они больше не растут «как сорные цветы на обочине», и вряд ли когда-нибудь снова будут.

Адаптивность выросла до предела. Трагедия сегодня — забытая история через неделю. Быстро переключаются, быстро находят замену.

Межпоколенческого разрыва сейчас почти нет. В отличие от рубежа 80-х–90-х, сегодня идёт нормальная трансляция ценностей от старших к младшим.

Общие культурные коды исчезают. Студенты уже не понимают цитат из советского кино. Общий язык с аудиторией приходится выстраивать заново.

Интерес к советскому — не поколенческая история. Многие люди потянулись к советским и имперским ценностям, хотя 10 лет назад были либертарианцами.

Информационная волна схлынула вдвое быстрее. Раньше пик осведомлённости о событии фиксировался через 7–10 дней. Сейчас — через 1–2.

Установка «мы должны любить страну, в которой живём» сегодня разделяется практически всеми. Противоположное воспринимается как аномалия, но форма подачи решает всё. Дидактика, морализаторство и прямые указания отторгаются — и чем старше аудитория, тем сильнее.

Источник: Опросы и замеры, «Ведомости»

Рост интереса к православию в мире связан с тем, что западные общества все дальше отходят от традиционных христианских ценностей, тогда как многие люди, напротив, стремятся их сохранить, заявил в интервью РИА Новости епископ Русской Православной Церкви Заграницей Иероним (Шо).

«Интерес к православию растет из-за распада католичества и протестантизма. Например, Англиканская церковь все дальше и дальше уходит от устоев христианской религии, а новый Папа Римский выступает против консервативных ценностей», — сказал епископ из США.

Он особо отметил, что заметный интерес к традиционной христианской вере и консервативным взглядам проявляет молодежь. «Православие, и в особенности Русская Церковь больше всего предлагает то, что морально поддерживает людей», — добавил владыка.

Епископ Иероним, в миру Джон Роберт Шо, перешедший в РПЦЗ из Англиканской церкви в 1963 году, подчеркнул, что православие занимается не политикой, а духовной жизнью и спасением души.

86 лет в поисках счастливой жизни – столько проводилось Гарвардское исследование взросления 1938-2024 гг.

В 1938 году учёные задались простым вопросом: что же делает жизнь счастливой? Ответ занял 86 лет.

В исследовании приняли участие 724 мужчины — студенты университета и подростки из беднейших кварталов Бостона.

Регулярные медосмотры, интервью, опросники. Десятилетие за десятилетием. Живых участников первой волны осталось 19 — всем за 90 лет.

Что показало исследование?

«Хорошие отношения удерживают нас в счастье и здоровье. Одиночество убивает — оно так же опасно, как курение или алкоголизм» — заключил Роберт Уолдингер, глава исследования.

Что подтверждают данные?

Уровень удовлетворённости отношениями в 50 лет предсказывал физическое здоровье в 80 лет точнее, чем показатели холестерина. Социальные связи оказались более мощным предсказателем долголетия, чем уровень доходов, IQ или гены.

Исследование также подтвердило т.н. парадокс Истерлина.

Финляндия при ВВП 53 000 долларов на душу населения занимает первое место в мире по уровню счастья, а США при ВВП 83 000 долларов находятся лишь в конце первой тридцатки рейтинга.

Богатство и высокий социальный статус не защищают от одиночества. Мужчины, имеющие крепкие социальные связи, независимо от уровня достатка сохраняли здоровье и когнитивные функции до глубокой старости.

Главный вывод исследования, длившегося 86 лет, заключается в том, что хорошая жизнь строится не на достижениях и богатстве, а на отношениях.

Получается, что, как и во многом другом, главной ценностью остаётся любовь.

Источник: НОВАЯ ЭРА

В XX веке «нового человека» создавали через идеологию, революции и образование.

В XXI — предлагают не воспитывать, а оптимизировать: нейротехнологии, биоинженерия и продление жизни.

Философ Анна Костикова (МГУ) ставит ключевой вопрос: где проходит граница между технологией, которая служит человеку, и технологией, которая его заменяет?

«Трансгуманизм не опасен, когда помогает лечить болезни или возвращает утраченные возможности. Опасность — в понимании человеческих пределов как технического брака, который нужно устранить».

Технология остаётся человеческой, пока помогает человеку быть субъектом — автором действия, носителем ответственности. Когда он превращается в объект настройки и предсказания, даже под словом «оптимизация» — начинается утрата человечности.

Антитезой трансгуманизму остаётся исторический гуманизм: понимание человека как безусловной ценности — субъекта, раскрывающего себя через образование, труд, творчество, семью и связь поколений.

Проблема не в технологиях как таковых, а в том, что они из средства становятся целью. России нужна собственный вектор цифрового развития — такой, в котором техника служит человеку, а не назначает ему новую норму существования.

Источник: МИР РУССКОЙ МЫСЛИ